Особенности поэтики авторов Кузминского круга в 1920-е годы

Дух мелочей

Легкость житья…
Выходил совсем на минуту за булками. Юр. ездил на "барахолку". Улов не очень важный. За чаем были Лихачев и Лев<ушка>. У них осложнения с флиртами, с манерой быть "прилипшим" кавалером. Настроение у меня по-прежнему "недоуменное". "Похищения" на буд<ущей> неделе нет. Юр. пришел поздно. Начали есть до ночи. Да, тяготит меня предстоящий вечер. И хочется отыскать кого-то, и сложность с имянинами, и неустройство с электричеством и т. п. Ну, будь, как угодно судьбе. Как весна, которая все идет, независимо от наших расчетов.
(13 марта 1927)

Литературный быт
Художественные высказывания
Печенье «Новый быт» (инерция материального потребления)
«Быт кишит рудиментами разных интеллектуальных деятельностей. По составу быт — это рудиментарная наука, рудиментарное искусство и техника» (Ю. Н. Тынянов «Литературный факт», 1924)

Д. А. Пригов «Некрологи» (1980)
Центральный Комитет КПСС, Верховный Совет СССР, Советское правительство с глубоким прискорбием сообщают, что 10 февраля (29 января) 1837 года на 38 году жизни в результате трагической дуэли оборвалась жизнь великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина.
Товарища Пушкина А.С. всегда отличали принципиальность, чувство ответственности, требовательное отношение к себе и окружающим. На всех постах, куда его посылали, он проявлял беззаветную преданность порученному делу, воинскую отвагу и героизм, высокие качества патриота, гражданина и поэта.
Он навсегда останется в сердцах друзей и близко знавших его как гуляка, балагур, бабник и охальник.
Имя Пушкина вечно будет жить в памяти народа как светоча русской поэзии.

Б. М. Эйхенбаум «Литература и литературный быт» (1927)
Литературная эволюция, еще недавно так резко выступавшая в динамике форм и стилей, как бы прервалась, остановилась. Литературная борьба потеряла свой прежний специфический характер: не стало прежней, чисто литературной полемики, нет отчетливых журнальных объединений, нет резко выраженных литературных школ, нет, наконец, руководящей критики и нет устойчивого читателя. Каждый писатель пишет как-будто за себя, а литературные группировки, если они и есть, образуются по каким-то "внелитературным" признакам, - по признакам, которые можно назвать литературно-бытовыми. Вместе с тем, вопросы технологии явно уступили место другим, в центре которых стоит проблема самой литературной профессии, самого "дела литературы". Вопрос о том, "как писать", сменился или, по крайней мере, осложнился другим - "как быть писателем". Иначе говоря, проблема литературы, как таковой, заслонилась проблемой писателя.

Богема
Жизненное положение людей этой категории уже предопределяет весь их характер. <…> Их неустойчивое существование, зависящее иногда более от случая, чем от их деятельности, их беспорядочный образ жизни, при котором постоянными пристанищами являются только <…> их неизбежные знакомства со всякого рода подозрительными людьми приводят их в тот круг, который в Париже называют la boheme.

Шарль Бодлер (1821-1967)
Проклятый поэт, проповедник антиэстетики, обладатель амбивалентного сознания, виртуоз иронии.
Беньямин: «копание в загадочности аллегорий
у Бодлера означает то же самое, что склонность
к таинственности у заговорщиков»

«Цветы зла» (1857). Вступление

Антикварная история. Старьевщики
Тряпичники во множестве появились в городах после того, как благодаря новой индустриальной технологии отбросы приобрели некоторую ценность. Они работали на посредников, представляя собой своего рода надомную индустрию, рассеянную по улицам. Старьевщик завораживал свою эпоху» (Беньямин, «Бодлер»).

Газета
Темп жизни
Привычки горожан
Темп жизни
Бульварный образ жизни литератора

Фланер. Физиологический очерк
«Пассажи являются гибридами улицы и интерьера. Если говорить о литературной технике физиологических очерков, то речь идет об испытанном приеме газетного фельетона — обращать бульвар в интерьер. Улица становится для фланера квартирой, где он чувствует себя так же уютно, как буржуа — в своих четырех стенах». (Беньямин «Бодлер»)
Изобретение толпы. Фланер как детектив

Я стал просвечивающей формой… (1925)

К. К. Вагинов «Козлиная песнь» (1928)

Вагинов: медианарративность
В романный хронотоп на полных правах вступает пространственное размещение текста и время его исполнения. Маргиналия не только паратекстуально выделяет вынесенный в сноску фрагмент, но и позволяет прогнозировать время диегезиса, развертывания повествования в его соответствии с реальным временным периодом, уже даже не историческим временем, а временем, связанным с публикационным циклом.

Фридрих Киттлер «Gramophone, Film, Typewriter» (1986)
Writing, however, stored writing — no more and no less.
Media define what really is.
Медиа позволили записать/ описать время как длительность.
Ever since that epochal change we have been in possession of storage technologies that can record and reproduce the very time flow of acoustic and optical data. Ears and eyes have become autonomous. And that changed the state of reality more than lithography and photography, which (according to Benjamin's thesis) in the first third of the nineteenth century merely propelled the work of art into the age of its technical reproducibility.

Информация и шум
Если традиционная история знала лишь противоположность между островком письменности, т.е. ремесленного искусства и океаном недокументированного, вообще недоступного, то в медиа эпоху появляется уже новая противоположность между технической информацией и белым шумом, между символическим и реальным.

А. Н. Егунов (1895-1968) «По ту сторону Тулы» (1931)

Девушки вышли из-за берез.
У каждой в руках было по большому белому грибу. Сергей сейчас же узнал их имена. Это были: Дуня, Феня, другая Дуня, Домаша. Никому из них не было больше двадцати лет, и все он» оказались
сельскими учительницами. <…>
Наконец, всех разморило, грибы были отложены в сторону, начались песни.
Дуня с Домашей принялись первые.
— На платочку два цветочка, голубой да синенький. Про любовь никто не знает, только я да миленький. С неба звездочка упала на душистый на сирень, проводи меня, залеточка, неужели тебе лень? Сошью платье я себе напереди стрелочкой, погонись, милой, за мной, как лиса за белочкой.
Феня и другая Дуня отвечали на это:
— На груди букет приколот, украшает грудь мою, поверь, милая подружка, не от радости пою. Расстегните белу платью, душно сердцу моему — шел ко мне, зашел к подруге, как не совестно ему? Где мы с миленьким стояли, снег протаял до земли, где мы с милым целовались, там цветочки расцвели.
Федор вошел в рощу и снял фуражку. Сергей вскочил к нему навстречу.

Когда занавес поднимается, выдет сбоку красавица Дуняша — ткача дочь. Волосы наверх подобраны, напудрены, светами украшены, на щеках мушки налеплены, сама в помпадуре на фижмах, в руке посох пастушечий, с алыми и голубыми лентами. Станет князя виршами поздравлять. И когда Дуняша отчитает, Параша подойдет, псаря дочь. И станут Параша с Дунькою виршами про любовь да про овечек рассказывать, сядут рядком и обнимутся [цит. по: Евреинов 1955: 214-215]

Наконец, всех разморило, грибы были отложены в сторону, начались песни.
Дуня с Домашей принялись первые.
— На платочку два цветочка, голубой да синенький. Про любовь никто не знает, только я да миленький. С неба звездочка упала на душистый на сирень, проводи меня, залеточка, неужели тебе лень? Сошью платье я себе напереди стрелочкой, погонись, милой, за мной, как лиса за белочкой.
Феня и другая Дуня отвечали на это:
— На груди букет приколот, украшает грудь мою, поверь, милая подружка, не от радости пою. Расстегните белу платью, душно сердцу моему — шел ко мне, зашел к подруге, как не совестно ему? Где мы с миленьким стояли, снег протаял до земли, где мы с милым целовались, там цветочки расцвели.
Федор вошел в рощу и снял фуражку. Сергей вскочил к нему навстречу.

Ему хотелось бы пожить некоторое время вон в том бездейственном вагоне, зеленеющем на одиннадцатом пути, подле канавки и травки. Взять бы с собой необходимый скарб: бритву, мыло, полотенце, одеяло, подушку, и поселиться там на нижней лавочке. По утрам бегать на станцию за кипятком и лететь стремглав обратно в вагон, боясь, что он уйдет из-под носа. Смотреть на неподвижный за окошком пейзаж: картофельный огород, железный дрязг, пятиэтажный дом с мелкими окнами, и воображать причудливые картины высоких городов с башнями на берегу океана. Ходить по коридору недвижного вагона, хватаясь за стенки, чтобы не упасть от сотрясений стремительного поезда. Читать все одну и ту же книжку, безразлично какую, все равно она станет милой, так как была прочитана в вагоне.