ЕГЭ, Война

Бесчеловечный характер войны
Что помогает выжить на войне/преодолеть тяготы войны
Память о войне
Женщины на войны
Дети на войне
Влияние войны на жизнь человека
Дружба на войне
Разрушительные последствия войны
Почему важно помнить героев войны
Героизм на войне
Как война раскрывает качества человека
Проявление человечности на войне

М. Шолохов “Судьба человека” (1956-1957)
рассказ
Герои:
Андрей Соколов, водитель на фронте
Ирина, его жена
Ваня, приёмный сын
Анатолий, родной сын, стал полковником, убит в последний день войны

Тошное время было, не до писаний было. … Терпеть не мог этаких слюнявых, какие каждый день, к делу и не к делу, женам и милахам писали, сопли по бумаге размазывали. Трудно, дескать, ему, тяжело, того и гляди убьют. И вот он, сука в штанах, жалуется, сочувствия ищет, слюнявится, а того не хочет понять, что этим разнесчастным бабенкам и детишкам не слаже нашего в тылу приходилось. Вся держава на них оперлась! Какие же это плечи нашим женщинам и детишкам надо было иметь, чтобы под такой тяжестью не согнуться? А вот не согнулись, выстояли! А такой хлюст, мокрая душонка, напишет жалостное письмо — и трудящую женщину, как рюхой под ноги. Она после этого письма, горемыка, и руки опустит, и работа ей не в работу. Нет! На то ты и мужчина, на то ты и солдат, чтобы все вытерпеть, все снести, если к этому нужда позвала. А если в тебе бабьей закваски больше, чем мужской, то надевай юбку со сборками, чтобы свой тощий зад прикрыть попышнее, чтобы хоть сзади на бабу был похож, и ступай свеклу полоть или коров доить, а на фронте ты такой не нужен, там и без тебя вони много!

Опрашиваю: «Где же твой отец, Ваня?»
Шепчет: «Погиб на фронте».
— «А мама?»
— «Маму бомбой убило в поезде, когда мы ехали».
— «А откуда вы ехали?»
— «Не знаю, не помню…»
— «И никого у тебя тут родных нету?»
— «Никого».
— «Где же ты ночуешь?»
— «А где придется».
Я решил: «Не бывать тому, чтобы нам порознь пропадать! Возьму его к себе в дети». И сразу у меня на душе стало легко и как-то светло. Наклонился я к нему, тихонько спрашиваю: «Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?» Он и спросил, как выдохнул: «Кто?» Я ему и говорю так же тихо: «Я — твой отец».

Боже мой, что тут произошло! Кинулся он ко мне на шею, целует в щеки, в губы, в лоб, а сам, как свиристель, так звонко и тоненько кричит, что даже в кабинке глушно: «Папка родненький! Я знал! Я знал, что ты меня найдешь! Все равно найдешь! Я так долго ждал, когда ты меня найдешь!» Прижался ко мне и весь дрожит, будто травинка под ветром.
И сердце отходит, становится мягче, а то ведь оно у меня закаменело от горя…

Два осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы… И хотелось бы думать, что этот русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет все вытерпеть, все преодолеть на своем пути, если к этому позовет его Родина.

Среди ночи слышу, кто-то трогает меня за руку, спрашивает: «Товарищ, ты не ранен?» Отвечаю ему: «А тебе что надо, браток?» Он и говорит: «Я — военврач, может быть, могу тебе чем-нибудь помочь?» Я пожаловался ему, что у меня левое плечо скрипит и пухнет и ужасно как болит. Он твердо так говорит: «Сымай гимнастерку и нижнюю рубашку». Я снял все это с себя, он и начал руку в плече прощупывать своими тонкими пальцами, да так, что я света не взвидел. Скриплю зубами и говорю ему: «Ты, видно, ветеринар, а не людской доктор. Что же ты по больному месту давишь так, бессердечный ты человек?» А он все щупает и злобно так отвечает: «Твое дело помалкивать! Тоже мне, разговорчики затеял. Держись, сейчас еще больнее будет». Да с тем как дернет мою руку, аж красные искры у меня из глаз посыпались.

Опомнился я и спрашиваю: «Ты что же делаешь, фашист несчастный? У меня рука вдребезги разбитая, а ты ее так рванул». Слышу, он засмеялся потихоньку и говорит: «Думал, что ты меня ударишь с правой, но ты, оказывается, смирный парень. А рука у тебя не разбита, а выбита была, вот я ее на место и поставил. Ну, как теперь, полегче тебе?» И в самом деле, чувствую по себе, что боль куда-то уходит. Поблагодарил я его душевно, и он дальше пошел в темноте, потихоньку спрашивает: «Раненые есть?» Вот что значит настоящий доктор! Он и в плену и в потемках свое великое дело делал.

Тяжело мне, браток, вспоминать, а еще тяжелее рассказывать о том, что довелось пережить в плену. Били за то, что ты — русский, за то, что на белый свет еще смотришь, за то, что на них, сволочей, работаешь. Били и за то, что не так взглянешь, не так ступнешь, не так повернешься. Били запросто, для того чтобы когда-нибудь да убить до смерти, чтобы захлебнулся своей последней кровью и подох от побоев. Печей-то, наверное, на всех нас не хватало в Германии.
До того мне стало нехорошо после этого, и страшно захотелось руки помыть, будто я не человека, а какого-то гада ползучего душил… Первый раз в жизни убил, и то своего… Да какой же он свой? Он же худее чужого, предатель.

Что-то жалко стало Иринку и детишек, а потом жаль эта утихла и стал я собираться с духом, чтобы глянуть в дырку пистолета бесстрашно, как и подобает солдату, чтобы враги не увидали в последнюю мою минуту, что мне с жизнью расставаться все-таки трудно…
Этот стакан я выпил врастяжку, откусил маленький кусочек хлеба, остаток положил на стол. Захотелось мне им, проклятым, показать, что хотя я и с голоду пропадаю, но давиться ихней подачкой не собираюсь, что у меня есть свое, русское достоинство и гордость и что в скотину они меня не превратили, как ни старались.

И полковник, и все офицеры, какие у него в блиндаже были, душевно попрощались со мной за руку, и я вышел окончательно разволнованный, потому что за два года отвык от человеческого обращения. И заметь, браток, что еще долго я, как только с начальством приходилось говорить, по привычке невольно голову в плечи втягивал, вроде боялся, что ли, как бы меня не ударили. Вот как образовали нас в фашистских лагерях…
Была семья, свой дом, все это лепилось годами, и все рухнуло в единый миг, остался я один.

Туманно помню солдатский строй и обитый красным бархатом гроб. А Анатолия вижу вот как тебя, браток. Подошел я к гробу. Мой сын лежит в нем и не мой. Мой — это всегда улыбчивый, узкоплечий мальчишка, с острым кадыком на худой шее, а тут лежит молодой, плечистый, красивый мужчина, глаза полуприкрыты, будто смотрит он куда-то мимо меня, в неизвестную мне далекую даль. Только в уголках губ так навеки и осталась смешинка прежнего сынишки, Тольки, какого я когда-то знал… Поцеловал я его и отошел в сторонку. Подполковник речь сказал. Товарищи-друзья моего Анатолия слезы вытирают, а мои невыплаканные слезы, видно, на сердце засохли. Может, поэтому оно так и болит?..

Герои:
старшина Васков
Рита Осянина, командир взвода, есть сын, серьезнее остальных
Лиза Бричкина, влюблена в старшину, погибает в болоте
Соня Гурвич, красивая, городская, погибает в слежке за немцами
Галя Четвертак, самая младшая, выросла в детдоме, умерла, в панике выбежав к немцам
Женя Комелькова, отец офицер - всю семью расстреляли на глазах, смелая, погибает, защищая Риту и Васкова
Б. Васильев “А зори здесь тихие…”
повесть

В основе - реально совершённый подвиг времён Великой Отечественной войны: семь самоотверженных солдат не дали немецкой диверсионной группе взорвать Кировскую железную дорогу, по которой доставляли для Мурманска снаряжение и войска.
В живых остался только старшина

Монумент Воинской Славы
Чебоксары

В. Закруткин “Матерь человеческая” (1969)
повесть
В основе - реальное событие. В 1943 г. в одном из хуторов В. Закруткин увидел женщину, которая стала прототипом главной героини повести.
Героиня - Мария. Спряталась в кукурузе и молила о смерти. Была на первых месяцах беременности. Погибли муж и сын.
Поселилась в уцелевшем погребе, постепенно обзавелась хозяйством, спасла корову, 7 детей, ухаживала за немцем.
Научилась жить заново.

Смысл названия: Мария считала спасенных детей своими, была готова обогреть всех, кто в этом нуждался. Помощь окружающим – главное в жизни.
Хотела отомстить немцу, но он крикнул “Мама!”